Конец мая 1942 года. Очнувшись в палате от наркоза, я снова посмотрел на небо — и оно будто звало меня. Взяв в руки блокнот и карандаш, лежавшие на больничной тумбочке, стал делать дневниковые записи. Правда, не знаю, для кого я записываю эти строки: может, для потомков, а может, просто для того, чтобы не растерять себя в бесконечной борьбе. Но пусть этот дневник будет посвящен тем мгновениям, когда я чувствовал: небо не отпустит.
Оно держало меня, даже когда я сам уже не верил, что смогу подняться. Пусть эти страницы станут памятью о том, как я заново учился жить и летать.
Начало июня 1942 года. Сквозь стёкла больничных окон я вновь смотрел на небо. Небо… Оно манит своей бездонной глубиной, зовёт к себе, обещая свободу и полёт. Для меня, лётчика, небо – это не просто пространство над землёй, это моя стихия, это моя жизнь. Но бывает и так, что небо испытывает человека на прочность, обрушивая на него тяжелейшие испытания. Через них довелось пройти и мне. С юности я мечтал летать, но жизнь распорядилась по-своему. Мой путь к небу не был лёгким, но мечта вела меня вперёд. Из-за того, что я в детстве часто болел и тяжело перенёс малярию, последствием стал ревматизм. К тому же очень рано умер отец, я был маленьким, и воспитанием осиротевших детей занималась мать. Окончив восемь классов, я освоил специальность токаря и начал работать, потому что надо было помогать маме.
При этом мечта о небе меня не покидала. Дважды я подавал документы в лётное училище, но получал отказ из-за проблем со здоровьем. Переломным моментом в моей жизни стала комсомольская стройка в Комсомольске-на-Амуре. Там я и начал заниматься в аэроклубе. В 1937 году меня призвали в армию, а в 1940-м окончил Батайское авиационное училище в звании младшего лейтенанта. Радости не было предела. Моя мечта стать лётчиком сбылась. Я был счастлив и не знал тогда, какие испытания меня ждут впереди… В начале Великой Отечественной войны оказался на фронте. Воевал в 296-м истребительном авиаполку, позже был переведен в 580-й.
10 июня 1942 года. Сегодня мне снова снилось небо. Такое чистое, бескрайнее, будто его вымыли дожди, и теперь оно сияет, как полированный металл. Просыпаюсь, а сердце стучит так, будто я только что вышел из виража. Иногда мне кажется, что небо не отпустит меня. Оно держит где-то внутри, в самой груди, и не даёт забыть, кто я есть. Не просто солдат, не просто человек – я лётчик. И без неба я не могу дышать.
А перед глазами всплывают картины последнего боя – не как воспоминания, а как непрошеные гости, что стучатся в сознание и не уходят… Я чётко вспомнил тот злополучный день 5 апреля 1942 года, он выдался на редкость суровым. Снег лежал плотный, тяжёлый, будто сам лес хотел удержать каждого, кто пытался пройти сквозь его чащу. В эти дни небо над Демянским котлом было особенно злым: оно швыряло вниз ледяные вихри, а в воздухе то и дело вспыхивали трассы пулемётных очередей.
В этот день я должен был прикрывать наши бомбардировщики в районе Демянского котла, там шли ожесточенные бои. Я поднялся в небо как всегда спокойно. Для меня полёт был не просто работой — это была жизнь. Я любил ощущение, когда самолёт послушно отзывается на каждое движение, когда земля уходит вниз, растворяясь в серой дымке, а впереди – только небо, бесконечное и свободное. Но в этот раз небо решило испытать меня в очередной раз.
Во время выполнения задания мой самолёт Як-1 был подбит в бою. Мотор захлебнулся, и самолёт начал терять высоту. Я попытался совершить вынужденную посадку в лесу, но шасси зацепилось за верхушки сосен. Машина перевернулась и рухнула с высоты тридцати метров в глубокий снег.
При падении мне раздробило ступни. Я потерял сознание, а когда пришёл в себя, то понял, что оказался один в глухом лесу, с тяжёлыми ранениями, без компаса и почти с пустым бортовым пайком… Я не сразу осознал, что произошло. Перед глазами плыли темные круги, а ноги… не слушались. Потом пришла боль — острая, невыносимая. Я попытался встать, но тут же упал. Ноги были перебиты, а вокруг – только снег, деревья и тишина, в которой слышался лишь мой собственный прерывистый вдох.
Восемнадцать дней я полз к своим, превозмогая боль, голод и холод. Когда бортовой паёк закончился, я ел кору, вытряхивал семена из шишек, находил под снегом ягоды. В одном месте я даже обнаружил сухари – видимо, кто-то из наших солдат раньше оставил их. Во время передвижения сталкивался с опасностями. В какой-то момент рядом со мной оказался медведь, собрав остаток сил, я смог достать пистолет и выстрелить в зверя. А потом в полубредовом состоянии попал в обледеневшую яму и долго не мог из неё выбраться. Меня мучили боли, я часто терял сознание, у меня появлялись галлюцинации. Я отморозил ноги (в унтах скопилась вода, а по ночам было холодно), но я поначалу даже не осознал этого – думал, что просто слишком ослаб от голода.
Этот путь стал новым испытанием моей силы духа. Я не сдался, когда, казалось, сил уже не оставалось. Я полз. Иногда на четвереньках, иногда просто перекатываясь, цепляясь за ветки, за коряги, за всё, что могло удержать меня от падения в беспамятство. Восемнадцать дней. Восемнадцать ночей, когда мороз пробирался под одежду, а голод становился привычным спутником. Каждый сантиметр давался мне ценой невероятных усилий, но мысль о том, что я должен выжить, чтобы снова подняться в небо, придавала мне сил. Я понимал, что меня не отпускает небо – оно звало, манило, требовало борьбы. И я боролся. И всё это время в моей голове стучала одна мысль: «Я должен дойти. Я должен вернуться».
В конце концов 22 апреля меня заметили жители деревни Плав (Валдайского района). Сначала они меня приняли за немца и не стали ко мне подходить и вернулись в деревню. Ну а потом на меня набрели двое подростков Серёжа Малинин и Саша Вихров. Они поняли, что перед ними советский лётчик, позвали на помощь деда Саши и после этого меня отвезли в дом. Местные жители помогали мне. Так как в самой деревне врача не было, то пришлось ждать. Через неделю за мной прилетел мой боевой друг, старший лейтенант Андрей Дегтяренко на самолёте По-2(У-2) и вывез меня сначала в передвижной госпиталь, а затем меня переправили в санчасть полка, а после – в Москву, в госпиталь…
Здесь, в московском госпитале, мне довелось столкнуться с новым, более тяжелым испытанием: из-за развивающейся гангрены и заражения крови хирург Николай Теребинский ампутировал мне обе ноги ниже колен. Но я дал себе установку: не сдаваться, вернуться в строй и летать.
15 июня 1942 года. Вчера приходил доктор. Смотрел на меня, хмурился, качал головой, я не спрашивал, о чем он думает. Я и так вижу: он считает, что для меня небо закрыто навсегда. После его ухода я долго лежал, глядя в потолок. Я не плакал, не жаловался, но внутри всё сжималось от мысли, что небо теперь для меня, возможно, будет закрыто. Но я не верю в это. Я старался прогнать эту мысль. Не могу поверить. Ведь если я перестану верить, значит, я уже сдался. А я не сдался. Боль — она теперь мой постоянный спутник. Но я учусь не замечать. Учусь думать о другом: о том, как снова сесть в кабину, как почувствовать под пальцами штурвал, как услышать рёв мотора, который отзывается в груди. Это не просто звук – это голос неба. И я должен снова его услышать. И в эту страшную для меня минуту к моей кровати подошла санитарка и принесла мне старый журнал, где была статья о британском лётчике Дугласе Бадере, который продолжал летать, несмотря на потерю ног. Я прочитал её несколько раз, будто искал в этих строках подтверждение своей собственной надежды.
С этого дня я начал тренироваться. Сначала просто пытался сидеть, потом — вставать, держась за спинку кровати. Потом были протезы, неуклюжие и тяжёлые, которые натирали кожу до крови. Я падал, поднимался, снова падал. Медсёстры качали головами, врачи советовали не мучить себя. Но я не слушал. Каждый шаг был болью, но каждый шаг был движением вперёд – туда, где меня ждало небо…
17 июня 1942 года. Сегодня пробовал встать. С протезами всё непривычно, тяжело, будто ноги чужие. Но я делаю шаг. Потом ещё один. И ещё… Пусть пока это не полёт, но это движение вперёд. Я не имею права стоять на месте. Через несколько месяцев я буду ходить без посторонней помощи.
20 июня 1942 года. Мне этой ночью приснился мой самолёт. Тот самый, который я потерял в бою. Он стоял на аэродроме, будто ждал меня. Я подошёл, провёл рукой по фюзеляжу, почувствовал знакомый холод металла. Сел в кабину, взялся за штурвал – и вдруг всё стало на свои места. Я снова был дома. Проснулся – и долго лежал, не открывая глаз, чтобы удержать это чувство. Пусть это был сон, но он дал мне силы. Если я смог там летать, значит, смогу и здесь. Нужно только не терять веры.
Тренируюсь каждый день. Падаю, поднимаюсь, снова падаю – и снова встаю. Никто не верит, что я смогу вернуться в строй. Слышу за моей спиной перешёптывания: «Зачем он себя мучает?», «Ему надо учиться жить по-новому». Но я знаю, что моё место в небе. И я туда вернусь.
Иногда накатывает отчаяние. Хочется всё бросить, сдаться, сказать: «Хватит, я больше не могу». Но потом вспоминаю, как впервые поднялся в воздух. Как земля ушла вниз, а небо приняло в свои объятия. И понимаю: я не могу предать это чувство. Не могу предать себя.
А потом я стал просить врачей, чтобы мне разрешили вернуться на фронт. Сначала мне отказывали: слишком тяжело, слишком рискованно. Но я был настойчив и упрям. Я доказывал всем, что могу летать, что мой опыт и знания нужны там, в небе, где каждый пилот на счету. Мне отказывали, ссылаясь на то, что не имеют права допускать безногого лётчика к полётам. Горько, больно и обидно…
Я веду эти записи не для славы и не для того, чтобы кто-то меня пожалел. Пусть этот дневник будет посвящен всем тем, кто однажды захочет подняться в небо, но вдруг испугается высоты или собственной слабости. Пусть они прочтут и поймут: страх — это нормально, но он не должен быть сильнее твоей мечты. Небо не отпустит того, кто по-настоящему хочет летать. Я хочу, чтобы эти страницы стали опорой для тех, кто только начинает свой путь. Пусть мой опыт, мои ошибки и победы помогут им не сдаваться, когда будет казаться, что сил больше нет. Этот дневник – мой наказ молодым крыльям…

Конец июня — начало июля 1942 года. Из госпиталя меня отправили в специализированный госпиталь для больных с ампутированными конечностями (№ 3999 в Куйбышеве). Там я начал активно тренироваться, чтобы летать с протезами. Из госпиталя меня отправили в куйбышевский санаторий имени Чкалова. Я начал ещё более интенсивные тренировки. Учился не просто заново ходить, учился бегать, приседать, прыгать со стула, причём старался довести всё это до автоматизма.
Именно в санатории я и освоил танцы: это не просто «показательное выступление», а часть серьёзной физической подготовки, чтобы проверить и развить координацию, чувство баланса и выносливость на протезах. Да, я танцевал, чтобы почувствовать ритм движения, чтобы доказать себе и окружающим, что смогу управлять самолётом.
Ноябрь 1942 года… Сегодня подошла моя очередь прохождения медкомиссии. Я уже заранее догадывался, что могут сказать врачи, ведь они формально руководствуются инструкциями (после ампутации обеих ног летать на истребителе было нельзя – педали требуют тонкой стопы), но я поставил перед собой задачу: доказать делом, что способен управлять самолётом, и это придавало мне силы.
Я шел на комиссию уверенными шагами и думал, что не стану ограничиваться словами, а наглядно покажу врачам свои навыки. Надо сказать, что к этому времени я уже не только ходил, но и занимался спортом: играл в волейбол, теннис, катался на коньках, лыжах и велосипеде и даже научился танцевать польку-бабочку. На глазах у них я прошёл, пробежал и даже станцевал. Эта демонстрация убедила специалистов, что, несмотря на ампутацию, я владею протезами в совершенстве и могу выполнять сложные действия, необходимые в полёте, тем самым покорил всех участников медкомиссии.
В итоге комиссия записала в личном деле:
«Годен во все рода авиации».
Январь 1943 года. После куйбышевской реабилитации меня направили в посёлок Ибреси (Чувашская АССР) для восстановления лётных навыков. Ещё до приезда в ибресинскую лётную школу я попросил сапожника сделать специальные лямки, чтобы надежно фиксировать протезы к ножным рычагам самолёта, так я заново учился управлять самолётом на протезах. Этот этап занял несколько месяцев – в целом на весь путь от ранения до возвращения в боевой строй у меня ушло около десяти месяцев.
Февраль 1943 года. Я сегодня самый счастливый человек, наконец-то после долгих требований мою просьбу удовлетворили. Но путь обратно в небо был долгим и трудным. Командование сомневалось, можно ли доверить боевой истребитель лётчику без ног. Например, когда я показал заключение врачебной комиссии начальнику летной школы, тот поначалу не согласился: «Что мне комиссия, мы сами можем здесь разобраться». Но я настоял на проверке – и доказал свои возможности уже в деле. И мой инструктор Иван Михайлович Наумов оценил, как я управлял машиной.
Я очень благодарен Александру Числову, командиру авиационной эскадрильи, именно он поддержал меня, когда другие сомневались, дать ли мне шанс доказать свои способности. В совместных вылетах сформировалось боевое доверие. Несколько вылетов в паре с Числовым прошли успешно, и отношение ко мне в полку стало меняться: от настороженности к признанию. Благодаря поддержке командира эскадрильи я смог адаптироваться к полётам на протезах в реальных боевых условиях. Именно Числов помог мне раскрыть боевой потенциал.
Июнь 1943 года. В июне 1943 года я вернулся в строй — в 63-й гвардейский истребительный авиаполк. За это время я успел освоить новейший на тот момент истребитель Ла-5ФН.
25 июля 1943 года. Сегодня я снова в небе. Не во сне, не в мечтах – наяву. Первый полёт после всего, что было. Сердце колотится так, что кажется: вот-вот вырвется из груди. Но я держу штурвал крепко, будто боюсь, что небо вдруг передумает и оттолкнёт меня. А оно не оттолкнуло. Оно приняло меня обратно. И теперь я знаю точно: небо не отпустит. Оно зовёт, оно ждёт, оно верит в меня даже тогда, когда я сам в себя не верю. Я снова лётчик.
Первый полёт после возвращения был особенным. Когда машина оторвалась от земли, я почувствовал, как сердце забилось где- то в горле. Всё было иначе: управление казалось непривычным, движения – чуть менее точными. Но небо приняло меня. Оно не спрашивало, сколько у меня ног, оно спрашивало только об одном – готов ли я сражаться. И я был готов…
Июль 1943 года. Курская дуга… Здесь я снова оказался в воздушном бою, столкнувшись с превосходными силами противника, мне удалось сбить сразу два немецких истребителя Fw190, которые прикрывали пикирующие бомбардировщики Ju87. При этом я ещё спас жизни двух молодых советских лётчиков, которые попали в ловушку, бросился им на помощь, ведя машину с той же точностью, с какой делал это раньше.
Именно за этот бой и за совокупность заслуг 24 августа 1943 года мне присвоили звание Героя Советского Союза. А всего за войну я совершил 86 боевых вылетов, провёл 26 воздушных боёв. Из 11 сбитых мною самолётов противника 7 были уничтожены уже после возвращения в строй на протезах.
Но я сам не считал себя героем. Для меня это была просто работа – такая же, как и прежде. Я знал: небо не прощает слабости, но и не отказывает тем, кто готов бороться до конца. А я был готов. До самого последнего дня войны.
Конец июля 1943 года. В разгар битвы на Курской дуге в часть, где я служил (а она находилась под Орлом), приехали журналисты – среди них был Борис Полевой, он тогда работал военным корреспондентом газеты «Правда». Наступил вечер, и я пригласил Полевого переночевать в своей землянке. Момент, когда перед сном я оставил свои ноги под кроватью, потряс писателя. Именно тогда я и рассказал корреспонденту свою историю. Полевой тут же взялся за дело: за сутки написал очерк под названием «Советский воин Алексей Маресьев» и отправил в «Правду». Но, надо сказать, очерк не опубликовали. Редактор сослался на указание сверху, в тот момент, после успехов на Курской дуге, Сталин считал несвоевременным акцентировать внимание на том, что в авиации воюют безногие лётчики (это могло сыграть на руку вражеской пропаганде). То есть реакция вождя была не только эмоциональной, но и прагматичной. Полевой не забросил историю: он, как позднее выяснится, сохранил записи, в том числе тетрадь «Дневник полёта 3-й эскадрильи и после войны вернулся к ним. В 1946 году появилась «Повесть о настоящем человеке». Кстати, в книге моя фамилия изменена.

Август 1943 года. Сегодня прошла личная встреча с товарищем Сталиным. Его реакция показала, насколько моя судьба его зацепила. Вождь при встрече спросил, как мне удаётся так эффективно воевать без ног.
Я ответил с достоинством:
«Да это что, товарищ Сталин, когда наша страна в огне, тут и без ног, и без рук вступишься за неё. А протезы я уже одолел, я не только летать, я польку — бабочку могу на них станцевать. Хотите покажу?»
Сталину понравился такой ответ – он оценил патриотизм, и силу духа, и даже юмор в сложной ситуации.
Но вождь в ответ сказал:
«Наслышан, товарищ Маресьев, наслышан и про польку. Ловко вы комиссию провели. Но всё-таки ноги поберегите, пусть лучше хваленые германские асы от Ваших атак в небе польку-бабочку пляшут!»
Сентябрь 1944 года… Каждая страница этого дневника – это слово в память о тех, кто не вернулся из полёта. Пусть он будет посвящен им – моим боевым товарищам, чьи имена навсегда остались в небе. Они отдали свои жизни, чтобы это небо оставалось свободным, и я не имею права забыть ни одного из них. Когда я поднимаюсь в воздух, я чувствую их рядом – будто они ведут мой самолёт. Небо не отпустит тех, кто сражался до конца. Я пишу об этом, чтоб никто не забыл, какой ценой завоёвана наша победа. Пусть эти записи станут маленьким памятником тем, кто навсегда остался в облаках.
На этом дневниковые записи решила завершить. Спасибо за прочтение.

Екатерина Борзых, школы № 41 города Белгорода (учитель Татьяна Рухленко)
В заголовке использована цитата из воспоминаний лётчика Михаила Громова











