«Война прошлась по детским судьбам грозно…»
Анатолий Болутенко
Июльское солнце нещадно палило, и земля, высушенная его жаркими лучами, обжигала голые ноги девочки. Но она не чувствовала боли. Настя бежала по селу в сторону своего дома. Именно оттуда слышались выстрелы, шум мотоциклов и крики. Село Роговое окутал дым и зарево пожаров.
Девочка видела женщин и детей, которые пытались найти спасение. В их глазах застыл ужас. А Настя бежала навстречу опасности и смерти. Её гнал страх, страх за своих родных и близких, которые сейчас оказались на пути ворвавшихся в село фашистов. После ухода отца на фронт она в свои двенадцать лет осталась «за старшую», была первой помощницей матери, заботилась о младших детях. Девочка свернула к лесу, примыкающему вплотную к селу, решила пробраться к дому со стороны огородов. Сердце отчаянно билось. Всё отчётливее слышны автоматные очереди, звон лопающегося стекла в объятых пламенем соседских домах, режущая слух немецкая речь, крики о помощи.
Настя очень боялась, что её увидят, и стала пробираться ползком, обдирая руки и ноги. И вот, наконец, вжавшись в пожухлую от летнего зноя траву, спрятавшись среди невысоких кустов степной вишни, она с волнением и ужасом смотрела на свой двор. А там уже хозяйничали немцы. Вот один из них выводит из сарая жалобно мычавшую их кормилицу Зорьку. Другой курит возле застреленного дворового пса, что‑то говорит и смеётся. Третий, достав канистру из люльки мотоцикла, обливает керосином стены дома, чиркает спичкой. Девочка испуганно вскрикнула. А огонь радостно вспыхнул и побежал по стенам к старой сухой крыше.
А мамы и детей нигде не было видно. Настя гнала от себя плохие мысли, надеялась, что её семья успела убежать в лес. Вдруг дверь погреба приоткрылась, и девочка увидела маму и соседку, тётю Марусю, они решительно кинулись к горящему дому. Для фашистов появление женщин стало неожиданностью, они даже не успели преградить им путь. Затем стали смеяться и что‑то кричать на своём языке.
Настя до боли закусила губу, наблюдая, как мама бесстрашно скрылась в охваченном пламенем доме. Мгновения до её появления показались девочке бесконечными… Но вот, наконец, женщины выскочили из огня с большими узлами.
Мама тащила что‑то завёрнутое в их красную клетчатую скатерть, а в руках тётки Маши пестрело вышитое мамиными руками покрывало.
Но немцы не дали спасти добро: один из них подошёл к маме и прикладом винтовки ударил её по рукам, крепко сжимающим узел. Даже через треск огня Настя услышала, как мама громко вскрикнула от боли, осела, её рука повисла плетью, и наспех скинутые в скатерть вещи рассыпались по каменистой земле.
А дальше всё происходило словно в страшном сне: Настя с ужасом заметила, как к женщинам бегут выбравшиеся из погреба испуганные дети. Худенькая пятилетняя сестра с трудом несла годовалого Алёшку, следом, держась за подол её сарафана, бежал второй брат. За ними спешили и четверо малышей тётки Маруси.
Увидев это, немцы стали смеяться ещё громче. Мария бросила вещи, кинулась к детям, пытаясь успокоить их, спрятать за своей спиной. Дарья, мама Насти, с трудом поднявшись, здоровой рукой перехватила младшего сына и встала рядом с подругой. Они смело смотрели в лицо врага, как будто бросали им вызов. А фашисты всё смеялись, перекидывались фразами, наблюдали за беспомощными женщинами с детьми, решали их участь.
Настя зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Она видела, как немцы загоняли всех в погреб, как грубо схватили за волосы споткнувшуюся на лестнице младшую сестру и кинули в темноту погреба… Видела, как мама, почти спустившись вниз, вдруг оглянулась и посмотрела в сторону холма, где в кустах пряталась девочка, как будто прощалась с дочерью. Фашисты захлопнули крышку погреба, полили её керосином и подожгли…
Девочка закрыла уши, чтобы не слышать, как страшно рыдали обезумевшие от ужаса дети, как кричали, молили о помощи женщины… Как трещал огонь, перекрывая крики боли и страха… И как смеялись возле горевших заживо их убийцы. И лишь природа была милосердна к ней: в глазах у девочки потемнело. Она потеряла сознание…
Уже шестой месяц Настя жила в Пирогово. В тот страшный июльский день почти все дома в её родном селе были сожжены, жители, не успевшие убежать и спрятаться, были уничтожены врагами. Настю приютила сестра отца, тётка Евдокия. Жалела её, понимала, что пережила племянница, и пыталась хоть как‑то облегчить ребёнку боль потери, старалась дать ей материнское тепло и любовь, растопить окаменевшее от боли сердце девочки.
Жили они втроём — Евдокия, Настя и маленькая Глаша, старшую дочь, Марию, ещё зимой немцы угнали в Германию. Точнее, не жили, а пытались выжить в условиях «новых порядков», установленных фашистскими оккупантами. Голод и холод, а ещё страх за свою жизнь, за жизнь близких – это то, что постоянно было рядом с ними. Насте постоянно хотелось есть. Практически все запасы зерна, муки и овощей враги забрали, когда вошли в село. Одно спасение от голода — корова Марта, которую берегли как зеницу ока, понимая, что без неё будут обречены они на гибель. Но молока не хватало, часто приходилось отдавать всё, так как знали, что за невыполнение приказа у жителей отбирали самое дорогое — их кормилицу. Да и урожая почти не было, а то, что выросло, уже давно находилось в амбарах у немцев. Всю осень Настя и Евдокия бродили по пустым полям в поисках остатков картошки и бурака, чтобы хоть немного запастись на зиму. Ночами тайком пробирались к неубранному, заросшему сорняками ржаному полю, прятали за пазухой колючие колоски и несли домой драгоценную ношу. Это был огромный риск ценою в жизнь, так как по приказу немецких властей «лица, собирающие колосья с полей, расстреливались на месте». Эти страшные слова Настя слышала в своих ночных кошмарах. И всё же она, сцепив зубы, гнала от себя страх о возможной смерти и приносила домой горсточку зерна. Его сушили и старательно прятали в наволочку. Вот и сейчас, уткнувшись в подушку, ей казалось, что она ощущает аромат свежего хлеба.
Насте не спалось, на душе было тревожно: уже глубокая ночь, а тётки до сих пор нет дома. Евдокия, как и другие женщины села, рано утром уходила на работу по расчистке дорог и возвращалась поздно вечером. Все обязанности по дому ложились на плечи Насти. Девочка встала, поправила одеяло на спящей Глашке, подошла к замёрзшему узорному окну. А за ним — настоящая зимняя сказка! Яркий месяц освещал сугробы, снег мерцал в лунном свете, и казалось, что нет никакой войны…
Дверь за спиной Насти скрипнула, и в дом с трудом зашла бледная Евдокия. Настя кинулась в ней, помогла раздеться, снять валенки и с ужасом обнаружила, что рубашка женщины на спине вся пропитана кровью. Настя ахнула, кинулась к кадке с водой, уложила Евдокию на лавку, дрожащими руками стала промывать тёплой водой иссечённую спину, с замиранием сердца слушая сбивчивый рассказ тёти. Ранним утром она опаздывала на работу, пробираясь по колено в снегу по свежим сугробам. С мучительным страхом Евдокия ожидала вечера, боялась наказания, мысленно прощалась со своими детьми. Она смотрела, как фашисты нещадно избивали плетьми, сделанными из кабеля, измученных работой женщин и подростков. Всё, что услышала Настя, казалось таким реальным, что девочка, не выдержав, уткнулась в израненное плечо женщины и тоже заплакала. Наконец, Евдокия, измученная болью и слезами, заснула.
И лишь Насте не спалось. Лежа рядом со спящей Глашей, она смотрела на освещённый лунным светом проём окна и думала: «Вот прошёл ещё один день этой страшной войны, мы справились, выжили, а значит, мы на один день ближе к нашей Победе».
Елизавета Жукова, ученица Шуховского лицея г. Белгорода
