У Дикого Поля…

Главы 1 – 11 читайте здесь.

12. ПЛЕННИК

Про кого речь, тот и сам навстречь.
(Русская пословица)

Когда неделя стояния в дозоре уже подходила к концу – вот-вот должны были появиться сменщики – Гаврилка, почти все эти дни стоявший на верхотуре, вдруг крикнул, указав рукой в крымскую сторону:

— Вижу большую пыль! Движется прямо к нам!

— Неужто татарва? – почти разом выдохнули Авдей и Логвин. И тут же, задрав головы, закричали: – А от попередней сторожи что? Сигнала не видать? Гляди зорче! Ну?

Гаврилка не отвечал. Он пристально вглядывался вдаль.

— Ну?! – громко, с нетерпением повторили снизу.

— Нету никаких сигналов! А вот людей вижу – к нам скачут!

— Каких людей? Сколько? Говори понятней, а не то слазь оттудова, сторож хренов! – вышел из себя казак Логвин.

— Да не кричите вы – наши это скачут! – так же громко отвечал Гаврилка. И уже потише заговорил: – Наши. Хоть и далеко, а видно. Трое верхами, ещё две лошади рядом. На одной что‑то приторочено – навроде мешка.

— Слава богу… – перекрестились Авдей и Логвин.

А получилось так, что чуть ли не в одну минуту в одном месте, возле сторожи, сошлось много народу: из крепости подъехал сменный караул, с другой стороны, из степи – казачий разъезд. Глядит Гаврилка сверху – зашумел, заколготился служилый народ. Все ведь друг дружку знают, давно не виделись. Однако про новости в городе никто не спрашивает, не до того – окружили лошадь, к которой привязан был человек…

— Нешто нехристя поймали, станичники?

— А то не видите?

— И где ж вы его?

— Палили ковыль, в дыму и напали. Их вроде трое было, этот от своих отстал. Слез зачем‑то с лошади, а сам хромой.

— Так развяжите его, пущай маленько разомнётся. Теперь‑то не убегит.

Станичники освободили пленника. Это был молодой, лет двадцати, татарин в изодранном халате, в засаленной войлочной шапке. Он испуганно, но дерзко, со злостью зыркнув на всех глазами, что‑то пробормотал – видно, выругался по‑своему.

Гаврилка не выдержал, спустился вниз – уж очень ему хотелось поглядеть на пленника.

— Ты что это, парень, делаешь? – накинулся на него один из казаков. – Сторожу оставил безлюдной!

— Так он своё отстоял, – подойдя к лестнице, заступился за Гаврилку прибывший только что стрелец. – Теперь моя очередь.

Гаврилка с благодарностью посмотрел на стрельца. Тот подмигнул парню, но тут же не забыл отпустить ему крепкую затрещину. Все засмеялись. Не смеялся только татарин. Он дёрнулся в сторону Гаврилки, остановил на нём удивлённо-злой взгляд.

— Фарит! – вдруг вскрикнул он хриплым от волнения голосом. И, угрожая Гаврилке кулаками, забормотал что‑то по‑татарски. Одно только слово он знал по‑русски: собака. Его и повторил он несколько раз.

— Что за чертовщина? Какой Фарит? – ничего не поняли окружающие. – Чего он напустился на Гаврилку?

— В крепость его надо срочно. Воевода с толмачом разберутся, что к чему, – сказал старший станичник. – И парня этого, – указал он на Гаврилку, – тоже с ним. 

В Приказной избе сидел за дубовым столом воевода, по правую руку от него – толмач, по левую – дьячок, писец.

Татарина подвели к столу, но не настолько близко, чтобы, сделав прыжок, он мог достать до воеводы (кто знает, что у этого нехристя на уме…) Гаврилку оставили в сенях, приказали дожидаться.

— Снимите с него эту вонючую войлочную шапку! – указывая на татарина, приказал воевода.

Татарин хотел было воспротивиться, но его так двинули в бок, что он тут же притих.

— Почему ты назвал нашего человека Фаритом? – спросил воевода.

Толмач перевёл. Татарин зло, сквозь зубы, ответил:

— Потому что он Фарит.

— Откуда ты его знаешь?

— Это русский слуга моего хозяина, да продлит аллах его годы, мурзы Надира. 

Воевода вопросительно поглядел на толмача: правильно ли перевёл? Тот ещё раз повторил ответ татарина. Воевода кивнул головой, затем, с минуту помолчав, продолжил:

— Когда ты видел Фарита в последний раз?

— Неделю назад, до того, как мы выехали в степь. Я видел его возле шатра Надир-мурзы, да хранит его всемогущий аллах… – затараторил татарин. – Я не первый раз его там видел. Он ухаживает за лошадьми мурзы Надира, да про-длятся его годы…

Многословие татарина заставило воеводу поморщиться.

— Введите нашего, – приказал он.

Вошёл Гаврилка.

— Тебя как звать? – спросил воевода.

— Знамо как, Гаврила.

Татарин, злобно выругавшись, резким движением отвернул голову в сторону.

— Почему он называет тебя Фаритом? – продолжил воевода.

— А мне почём знать? – косясь в сторону татарина, растерянно пожал плечами Гаврилка.

Воевода, погладив бороду, о чём‑то задумался. Дьячок с толмачом, молча переглянувшись, стали ожидать дальнейших распоряжений воеводы.

— Уведите нехристя, – наконец приказал воевода. Татарина тут же выставили за дверь. Пристально, с ног до головы оглядев Гаврилку, воевода спросил: 

— У тебя есть братья? 

— Был когда‑то один да пропал… – грустно покачал головой Гаврилка. – То ли убили его татары, то ли в полон увели. Никто точно не знает.

— И давно он пропал?

— Да уж тому как годов семь…
 

13. ПЛАН ВОЕВОДЫ

Татарин либо насквозь хорош, либо насквозь мошенник.
(Русская пословица)

Плакала Домница, вздыхал тяжело Авдей, возвращаясь в слободу из приказной избы. Их вызывали к воеводе, расспрашивали о пропавшем сыне, Фетиске, расспрашивали долго.

— Фетиска‑то с Гаврилкой у нас погодочки-и… – глотая слёзы, говорила воеводе Домница. – Погодочки, а похожи один на другого, ровно близнецы… Вот басурманин и принял Гаврилку за Фетиску. – Сама же сквозь плач радовалась: – Живой, живой, выходит, сыночек наш, хоть и в полоне он, хоть и кличут его там по‑татарски, а живой…

Возвращался домой с родителями и Гаврилка.

— Вот бы братку ослобонить…

— Бог даст, ослобоним, – сказал Авдей. – Воевода обещал подумать.

Вздыхала на эти слова Домница:

— Ох, Авдей, да у воеводы столько думок в голове, что не до нас ему…

Однако у воеводы дело было до всего.

На другой же день высказал он свои соображения казацкому голове:

— Слушай‑ка, Ерофей, что я тут придумал…

Изложив свой план, воевода приказал привести к нему из съезжей избы татарина.

— Сейчас поглядим, таков ли он, какой нам нужен, – подмигнул он Ерофею.

— Я думаю, что таков, – отвечал голова. – Татары, они за двух хороших лошадей всё, что хошь, изделают…

Перед тем как начинать разговор с татарином, ему предложили выпить кружку доброго кваса. После сидения в съезжей – в темноте, без глотка воды и куска хлеба – питьё это вызвало у пленника если не явное, то, по крайней мере, плохо скрываемое чувство благодарности.

— Спроси у поганого, – обратился к толмачу воевода, – не согласен ли он оказать нам небольшую услугу за хорошее вознаграждение.

Выслушав толмача, татарин вопросительно посмотрел на воеводу. Смотрел и молчал.

— Думает нехристь, – сказал Ерофей.

— Ничего, маленько погодим, – отвечал воевода. 

Наконец, оглянувшись по сторонам, татарин еле слышно спросил, о какой услуге идёт речь. Воевода с Ерофеем переглянулись (похоже, что сладится дело!), затем воевода приказал толмачу перевести, что русской стороне нужно от татарина и на каких условиях. Татарин понял, что хотят от него урусы. Слушая толмача, он молча кивал головой, однако на последние слова: «Согласен ли ты?» – ничего не ответив, отвернулся в сторону. 

— Опять думает нехристь, – сказал Ерофей. 

— И то надо, – сказал воевода. – Нешто мы не понимаем – на такое дело пойти, не подумавши, разве легко?

А дело, и впрямь, было непростое, потому что ни пленник, ни воевода до конца не доверяли друг другу. Не доверяли, но каждый всё же надеялся получить своё.

— Ну, так что – согласен? – поднялся наконец из‑за стола воевода. Татарину это слово было понятно и без перевода.

Прищурившись, он что‑то пробормотал себе под нос, но ни утвердительного, ни отрицательного ответа вслух не высказал.

— Тогда, значит, так, – сказал воевода, – в съезжую избу его, до завтра…

А на следующее утро в полусотне вёрст от крепости, в пустынной ковыльной степи, у большого каменного истукана, остановились три всадника – дюжий густобородый казак, толмач, с ними – на низкорослой лошадке татарин, захваченный на днях в полон.

— Спытай его, – повернулся к толмачу казак, – не передумал ли?

— Нету, – ответил по‑русски татарин.

Казак испытующе поглядел пленнику в глаза. Татарин выдержал взгляд – видно, что он был настроен решительно.

— Ну, тогда держи, – протянул ему плётку и кривую саблю казак. – Узнаёшь? Твои. Это чтоб не подумали, что ты в полоне был у нас.

— Да, да! – снова по‑русски ответил татарин. И тут же, то и дело поглядывая на толмача, заговорил по‑татарски: – Я не был у вас. Я был далеко от вас. Я задохнулся от дыма, когда вы палили траву, а ветер дул в нашу сторону. Я упал без сознания. Потом поднялся, и было со мной так, как бывает от кумыса… А потом я, хромой, долго ходил по степи, искал свою лошадь…

— Говорит складно, – сказал казак. – Дай‑то бог, чтоб поверили. Ну, а дальше?

— А дальше, – да будет милостив аллах! – когда я окажусь у своих, я поговорю с Фаритом… – Татарин перешёл на шёпот. – И если он согласится вернуться домой, я приведу его к вам…

— Приведёшь вот сюда, – указал рукой на камень казак. – Тут мы будем его дожидаться. А ты отсюда уедешь богатым человеком.

Татарин прищурился, спросил подозрительно:

— Не обманешь?

— Не обману, – сказал казак. – Получишь всё, что обещано: два добрых коня и золотой перстень – ты его видел.Татарин защёлкал языком: хорош перстень, ай хорош!..

— Через сколько дней тебя ждать? – спросил казак.

— Об этом знает только аллах, – смиренно ответил татарин. – Всё в его руках… Но думаю, не раньше, чем через две ночи…

 «Ладно, авось, ещё свидимся», – подумал казак, затем, свистнув, с силой вытянул плетью татарскую лошадь: 

— Скачи, не спотыкайся!
 

14. В ШАТРЕ НАДИР-МУРЗЫ

Сарай запер, когда коня увели.
(Татарская пословица)

Сидя на мягкой, вишнёвого цвета кошме, Надир-мурза неспеша пил чай из своей любимой пиалы.

— Что ты ещё хотел мне сказать? – спросил он стоящего у полога, прикрывавшего вход в шатёр, слугу.

— Я хотел сказать, о мой повелитель, что этой ночью исчез твой русский слуга Фарит.

— Фарит?.. – Мурза нахмурился. – Рассказывай, что знаешь. А впрочем, не надо. – Надир-мурза отставил в сторону пиалу, встал с кошмы. – Позови сюда моего конюха Салмана.

Когда, после ухода слуги, в шатёр, почтительно согнувшись, со страхом на лице, вошёл конюх, Надир-мурза, не дожидаясь обычных в таких случаях по‑клонов и приветствий, коротко выкрикнул:

— Куда девался Фарит?

— Мы его ищем, о господин… – испуганно ответил конюх. – Да поможет нам аллах…

— А не кажется ли тебе, одноглазый осёл, что легче поймать в степи ветер, чем этого белобрысого пса?

Салман, виновато склонив голову, молчал.

— Я знал, что даже став правоверным мусульманином, эта русская собака замышляет что‑то недоброе! – Мурза, ругаясь, ходил по шатру. – О, как я жалею, что не продал его тогда в Турцию вместе с другим сосунком – за них давали хорошие деньги!

Он подошёл вплотную к Салману, прищурился:

— Он один исчез?

— Не один. Нет также лошади Габита… – еле слышно ответил конюх.

Мурза, с презрением поглядев на него, хлопнул ладонями. Из‑за полога, бесшумно ступая, в шатёр вошёл верный слуга.

— Уведи от меня этого одноглазого осла и передай его стражнику Сабиру, – приказал Надир-мурза. – Сабир знает, что делать с такими ненадёжными слугами, как он!

15. ФЕТИСКА 

Как не белая лебёдка в перелёт летит –
Из полону полоняник молодой бежит.
Под ним конь чужой растягается,
Хвост и грива у него расстилается…
(Из русской исторической песни 17 века)

Через два дня из крепости в сторону степи выехал разъездной отряд станичников – пять ездоков с атаманом, с ними – несколько заводных лошадей. По просьбе Авдея взяли с собой и его. Выехали заполночь, чтобы до восхода солнца быть в условленном месте, у каменного истукана.

Больше всех волновался Авдей. Да оно и понятно: семь лет уж прошло, как лишился он сына, Фетиски, и вот – объявились его следы… А не ошибся ли татарин? Может, в полоне он видел не Фетиску, а кого‑то другого? Ошибся же он, приняв Гаврилку за брата… Да и к тому же, можно ли верить татарину, вернётся ли он сюда? А если вернётся, то с тем ли, с кем надо, не со своей ли татарвой…

Залегли вместе с лошадьми в высоких ковылях. Поднимаясь по очереди, вглядывались в пустынную, голую степь.

И вот, когда над этой безлюдной ширью начал слегка заниматься рассвет, показались вдали два всадника.

— Похоже, что они, – определил атаман. Тихо добавил: – Никому не высовываться. Пущай подъедут к камню.

Чем ближе подъезжали всадники, тем явственнее было видно, что это два татарина.

— Не высовываться! – ещё раз вполголоса приказал атаман. – Неровён час, за ними орава движется.

Поджидая, разглядывали татар. Один, точно, был тот, которого отпустил воевода – он был вооружён саблей и луком, к седлу его был приторочен аркан. Другой же был без оружия, в старом рваном халате, перехваченном линялым кушаком, с войлочным колпаком на голове – вроде бы и на татарина похож и в то же время, это было заметно даже издалека – движения его явно не напоминали татарские…

— Фетиска! – вдруг не выдержав, начал подниматься Авдей. – Сынок!

Такого атаман никак не ожидал. Он, схватив Авдея за рукав, потянул его вниз, прижал к земле.

— Ты что – очумел? Дубина стоеросовая!..

— Так это ж сын мой! – взволнованно выдохнул Авдей. – Фетиска! Я узнал его!

Атаман, сверкнув глазами, показал ему кулак:

— Вижу, что узнал. А вдруг это наживка? Вдруг позади них целая туча в засаде?

Затаившись, наблюдали. Татарин, видно было по всему, нервничал, он то и дело оглядывался назад, размахивал плёткой, что‑то выкрикивал. 

Наконец, атаман поднялся во весь рост, за ним поднялись и остальные. Их заметили. И тут же навстречу им рванули с места два всадника…

— Фетиска!

Один из всадников соскочил с лошади на землю, широко раскрытыми глазами посмотрел на крикнувшего. Авдей хотел было кинуться к сыну, но от волнения ноги его не могли сдвинуться с места. Он и узнавал и не узнавал своё повзрослевшее чадо в рваном татарском халате, в засаленной шапке…

— Сынок!.. – Авдей медленно пошёл навстречу. Пошёл навстречу отцу и сын. Однако, сделав несколько шагов, он остановился. Он не мог идти дальше, так как был привязан крепкой верёвкой к седлу татарина. Татарин потянул верёвку на себя, что‑то выкрикнул, показывая на заводных лошадей…

— Сейчас расплатимся! – пошёл к нему атаман. – Слазь!

Авдей и Фетиска в это время, оба плача, уже обнимались. Атаман, перерубив верёвку, ещё раз, но теперь уже дополняя слова жестами, сказал татарину:

— Ну, слазь же! Расплачиваться будем!

Татарин, настороженно поглядев на атамана, начал сматывать верёвку, к которой был привязан русский пленник.

— Потом смотаешь! – крикнул атаман. – Некогда нам тут сопли с тобой размазывать! 

Татарин понял, остановился, выжидающе посмотрел на атамана.

— Вот твоя плата, – указал атаман на двух пригнанных сюда запасных лошадей.

Татарин подскочил к лошадям, обрадовано зацокал языком. Потом вдруг обернулся, поднял кверху руку с растопыренными пальцами, по‑русски крикнул:

— Давай!

Кроме лошадей, он требовал обещанный ему за доставленного пленника перстень. Атаман сделал вид, что не понимает, о чём тот говорит. Татарин, снова указывая на пальцы, забормотал что‑то по‑своему. Атаман пожал плечами: без толмача не понять… 

— Ты не про лошадь ли вот эту говоришь? – спросил он, указывая на татарскую лошадь, с которой только что слез Фетиска. – Так забери её, она нам ни к чему.

Затем, резко повернувшись к своим, коротко скомандовал:

— Домой!

Вскочили на лошадей станичники – пять ездоков с атаманом, с ними Авдей и Фетиска. Вскочили и, не оглядываясь, помчались по степи – домой. 

В слободе Домница с Анюткой с нетерпением дожидались встречи с Фетиской. Однако Авдей с Гаврилкой возвратились без него. На взволнованные вопросы ответили:

— Оставили нашего Фетиску пока в крепости. Допрос ему там учиняют, в приказной избе.

— Какой ещё допрос? – со слезами на глазах недоумевала Домница. – Нешто он разбойник или душегуб?

Авдей успокаивал жену:

— Так положено. Столько годов жил среди татарвы – найдётся об чём спросить.

— А он хоть говорить по‑нашенски не разучился? – спросила Анютка.

— Маленько разучился, – вздохнул Авдей. Помолчав, добавил тихо: – Про вас всё спрашивал.

— Ты хотя б рассказал, как он выглядит, – допытывалась Домница. – Семь годов ведь не видала я его. Ростом, небось, выше тебя стал…

Тут вмешался Гаврилка. Подошёл к отцу, стал с ним рядом:

— Нет, не выше. Такой же, как я.

— Исхудал, поди… – вздохнула Домница. – В полоне‑то дюже не наешься…

Авдей, как мог, успокаивал жену. Да и как не успокаивать: глянула б она на своего Фетиску… Голова бритая, халат на нём татарский. Когда отъезжали с ним от камня, остановился, начал молиться по‑басурмански… Но не поведал ей ничего об этом Авдей. Только сказал:

— Может, ещё денёк подержит его воевода у себя да и отпустит.

Но не вышло так, как думалось.

Повидаться с матерью и сестрой Фетиске разрешили, но недолго, сам же он вскоре был отправлен в Белгород.

— Там, – сказал воевода Авдею, – сидят люди поумнее нас, им и решать, что с вашим парнем делать дальше. Сам понимаешь: будучи в полоне, он веру чужую, басурманскую принял, а это не шуточки. Это грех…

В Белгороде же, вопреки родительским опасениям, с Фетиской долго возиться не стали. Дали греху его должную оценку: дескать, запугали татары пленного мальчонку, куда ему было деваться? Да и, к тому же, душа детская ещё неокрепшая… И определили так: для начала пускай он побудет полгода трудником при монастыре, а в дальнейшем – хоть в монахи пусть идёт, хоть в стрельцы или пушкари, с отцом и братом землю русскую защищать.

16. В МОНАСТЫРЕ

К тебе, о Боже, к Твоему престолу,
Где Правда, Истина светлее наших слов,
Я путь держу по Твоему глаголу,
Что слышу я сквозь звон колоколов.
Константин Бальмонт

Церковь прощает заблудших своих чад, верит их раскаяниям.

Фетиска в грехе своём покаялся. При этом неискренности в словах юноши настоятель монастыря, человек проницательный, не усмотрел.

«Я всё время думал о доме, – говорил Фетиска на исповеди. – Несколько раз даже хотел убежать, но останавливался. В какой стороне находится Московская земля, я знал, а далеко ли, близко ли она, о том не ведал. И когда Габит сказал мне, что край земли русской совсем недалеко от шатра Надир-мурзы, сердце моё чуть не выскочило из груди…»

Настоятель слушал, кивал головой:

— Выговорись, дитя моё, выговорись.

И Фетиска всё говорил, говорил о своих мытарствах и страданиях, о бессонных ночах в татарском полоне…

Наконец, когда он умолк, настоятель сказал:

«Вижу, сын мой, вернулся ты на родную землю с открытой душой. Во мла-денчестве ты уже был крещён, потому заново тебе креститься не надобно. Но тогда ты веру православную принимал неразумным чадом, теперь же принима-ешь её сознательно. А коли сознательно, то вера твоя будет крепка. Иди же, сын мой, потрудись при монастыре. Учи также молитвы, ведь молитва – это тоже труд. И всякое дело, что будет тебе поручено, исполняй с прилежанием»,

Но не отбыл Фетиска положенный ему срок в монастыре. И вовсе не потому, что не захотел и сбежал оттуда, а по причине того, что не хватало в крепости Болховце воинских людей. Явился в монастырь через три месяца Болховской воевода, попросил настоятеля отпустить Фетиску.

«Осень пережили мы, слава богу, спокойно, без набегов, – говорил воевода. – Известное дело: татарин осенью в гости к нам не ходит, он летом ходит, когда людей в поле много, или зимой, когда река льдом покроется. Теперь вот морозы ударили, и зачастили к нам гололобые. Слободы жгут, людей и скотину с собой уводят. На той неделе на Драгунскую был набег, еле отогнали мы нехристей за Везеницу. После того народ слободской в крепости укрытия ищет, боится новых набегов. И боится не без причины – по прошлым годам знает: в зиму татары на нас тысячами ходят. Так что Фетиска нам об эту пору не помешал бы».

И отпустил настоятель Фетиску из монастыря домой – в Стрелецкую слободу.

17. СТРЕЛЕЦ ФЕТИС

Воевать, так не горевать, а горевать, так не воевать.
(Русская пословица)

Только один день побыл Фетиска дома. Мать так и не успела наглядеться на него. Наутро велено было ему явиться в крепость – обучаться военному делу. Записали его, по просьбе отца, в стрельцы.

«Мы с Гаврилкой стрельцы, – сказал Авдей, – так пущай и он будет рядом с нами. При нас быстрей всему выучится».

Стрелецкий голова с этим согласился: пусть так и будет. Первым делом выдали Фетиске бердыш и саблю – такие ж как у отца и брата.

«Про самопал, – сказали, – пока рано тебе думать. Научись сперва саблей как следует махать да с бердышем управляться».

Целыми днями учился Фетиска под руководством стрелецкого десятника Дрона одним махом располовинивать огромные тыквы. 

— Молодец! – хвалил его десятник. – Рука тверда.

— А самопал когда мне выдадите? – с нетерпением спрашивал Фетиска.

— Дойдёт черёд и до самопала, – отвечал ему десятник. – Вот как платье служилое получишь у головы – чтоб на стрельца был похож, а не на пугало огородное! – так и зачну тебя учить с пищалью обращаться.

И через неделю выдал стрелецкий голова Фетиске служилое платье: кафтан малиновый, шапку с таким же верхом, жёлтые сапоги.

— Племянника моего, Федьки – царство ему небесное – воинская одёжа… – сказал голова. – Вишь, дырочка на груди виднеется? Татарская стрела прямо в сердце ему угодила… Прошлым летом это было. Так что носи, пока новое себе не справишь…

— А берендейка где? – спросил Фетиска. – Как у отца да брата Гаврилки.

— Берендейка тебе сейчас ни к чему, – отвечал голова, – пищали‑то у тебя нету. Вот как обучишься стрелять, так всё и получишь – и берендейку, и фитиль, и пороховницу.

Но Фетиска был рад и такому наряду. Как заявился он вечером в слободу, мать с сестрой так руками и всплеснули:

— Ай да Фетис! Ай да вояка!

В том, что из Фетиски выйдет настоящий вояка, не сомневался и стрелецкий голова. Обучался парень всему легко, без принуждения, отличался редкой для своего возраста сообразительностью. Когда десятник впервые дал ему в руки пищаль, он уверенно, словно делал это не однажды, вскинул ружьё на плечо, установил ствол на бердыш.

— Молодец, парень! – похвалил его десятник. – А теперь покажи‑ка, силён ли ты в меткости.

Для обучения стрельбе на меткость у крепостной стены был вкопан в землю ряд дубовых кольев, на них была развешана глиняная посуда разных размеров – от самых маленьких горшочков до вместительных, пузатых макитр и корчаг.

— Раз ты стрелок ещё неопытный, – сказал десятник, – так давай начнём с макитры.

Он отмерил две дюжины шагов от кольев, воткнул в землю саблю:

— Вот отсюда и пальни.

Фетиска прицелился, пальнул. Макитра разлетелась в дребезги.

— Ишь ты! – похлопал парня по плечу десятник. – Неплохо для первого раза. А теперь пальни‑ка вон в тот глечик, что крайний справа. 

Крайний справа глечик был самый маленький. Как ни старался Фетиска попасть в него, однако разбил он этот глечик только с третьего раза.

— Тоже неплохо, – снова похвалил его десятник. – Вижу, стрелок ты будешь что надо. 

А вскоре выдал стрелецкий голова Фетиске собственную пищаль, берендейку, пороховницу. И тут же сообщил:

— Воевода тобой интересовался. Велел явиться к нему в конце дня. Зачем – не сказал.

«Наверно опять из‑за полона…» – подумал Фетиска.

Однако не из‑за полона призвал его к себе воевода.

два переступив порог приказной избы, парень понял: встречают его тут приветливо.

— Сказывают, добрый воин из тебя может получиться, – обратился к нему воевода. – И голова, и десятник в один голос хвалят тебя. Но ты не зазнавайся – мы ещё не видели, каков ты в бою.

— Так боя ж ещё не было… – развёл руками Фетиска. – А коли будет, я им покажу! – Он потряс кулаками в воздухе.

— Ладно, не петушись, – остановил его воевода. – Слушай сюда. С завтрашнего дня, прямо с утра отправишься в таможенную избу – у них там посыльный захворал. Подменишь его. Какова будет твоя служба – о том тебе расскажет таможенный голова.

18. ПРИ ТАМОЖНЕ

На следующий день, спозаранку, Фетиска поспешил к таможенной избе. Изба была ещё заперта, на дубовой, окованной железом двери висел тяжёлый замок. Над печной трубой вился дымок – видно было, что избу хорошо протопили на ночь. Озябнув на морозе, Фетиска попрыгал на месте, пробежался вокруг избы. Наконец стали подходить целовальники. Старший из них отпер дверь, впустил всех в избу, задал несколько вопросов Фетиске. После этого вывел его в сени:

«Дожидайся Прова Никитича».

Вскоре в сенях начал собираться народ. У каждого была своя нужда: кто пришёл уплатить пошлину, кто пожаловаться голове на несправедливость расчётов, кому надобно было получить место для товара в амбаре. Начался было галдёж, но караульный стрелец, стоявший у двери, тут же восстановил порядок.

Отряхивая снег с длиннополой волчьей шубы, вошёл в сени таможенный голова. Все встали, поснимали шапки, поклонились ему.

— Ты от воеводы? – внимательно взглянул он на Фетиску. – Пойдём со мной.

Фетиска следом за головой вошёл в просторную, уставленную столами и широкими лавками комнату. За столами, заваленными бумагами, сидели целовальники и подьячие. Кое‑то из них сидел не на скамье, а на дубовом сундуке.

Фетиска перекрестился на икону, висящую в святом углу, подошёл к столу Прова Никитича.

— Как звать тебя? – спросил голова.

— Фетисом.

— Грамоте знаешь?

— Знаю, – ответил Фетиска. – В монастыре выучился.

— А впрочем, это не так важно, – махнул рукой голова. – Ты ж не целовальником пришёл сюда работать. Мне посыльный на недельку-другую нужен. Заместо Потапа, пока тот хворает. А как он явится, отпущу тебя к твоим стрельцам. Понятно?

Фетиска молча кивнул головой.

— А теперь подойди к образам, – вставая из‑за стола, важно сказал Пров Никитич. – Хотя и будет служба твоя тут недолгой и не дюже ответственной, крест поцеловать ты всё равно обязан.

Фетиску подвели к аналою с Евангелием.

— Ты на верность царю нашему Алексею Михайловичу уже присягал?

— Присягал, – ответил Фетиска. – Когда пищаль из рук воеводы получал.

— Добре, – сказал голова. – Целуй крест… 

Пробыл Фетиска посыльным при таможенной избе две недели. Много пришлось ему побегать за это время со всякими поручениями – то в Казацкую слободу, то в свою, Стрелецкую, а то и самому воеводе что‑нибудь передать. Целыми днями носился Фетиска туда-сюда, редко доводилось ему отдохнуть. Случалось, что давали ему и лошадь, но давали только тогда, если надо было срочно отвезти какой‑нибудь документ в Белгород.

И когда явился на службу выздоровевший Потап, Фетиска не скрывал своей радости.

— Пойду к своим стрельцам. Хоть саблей там помашу вволю да постреляю.

Таможенный голова, услышав эти слова, сказал:

— Эх, человече, от иного дела бывает больше пользы государству, нежели от стрельбы. Есть у меня думка: не забрать ли тебя в таможню насовсем? Парень ты грамотный, хваткий – из тебя хороший целовальник получился бы.

Фетиска промолчал. Ему было известно, что целовальники избирались народом сроком на один год, с сентября по сентябрь, а сейчас была зима, так зачем об этом говорить? Да и кто его изберёт, ежели ему и двадцати годов ещё нету?
Словно угадав мысли молодого стрельца, Пров Никитич сказал:

— Малые года не беда, лишь бы дело с бездельем не смешивались. А на приметку я тебя, всё‑таки, возьму.

19. И УДАРИЛИ В СПОЛОХ

Всё помнит Русь –
И звоны стрел калёных,
И отсветы пожаров на снегу…
Андрей Дементьев

Вечером, явившись в слободу, Фетиска сообщил своим, что служба его при таможенной избе закончилась.

— Да пора уж, – сказал Авдей. – Небось, и стрелять там разучился.

— И то, – улыбнулся Гаврилка. – Десятник всё спрашивает: скоро ли братка вернётся? Всё шутит: а то макитры его заждались.

А наутро, едва краешек солнца показался из‑за горизонта, прискакал из крепости казак:

— Всем стрельцам до единого прибыть в крепость!

Встревожилась слобода, загудела.

— Не собираться ли и нам с Анютой? – спросила Домница мужа.

— На то воевода у нас есть, – отвечал Авдей. – Распорядится, кому куда идти. А ваше дело – слушать, не ударят ли в вестовой колокол.

И в сполох ударили – на рассвете следующего дня…

Домница с Анюткой были дома одни: все стрельцы остались ночевать в крепости. Домница, приученная жизнью к постоянным тревогам, ещё среди ночи, не дождавшись мужа и сыновей домой, поняла: надо собираться. Разбудила Анютку:

— Подымайся, девка. Видать, татарва идёт на нас. Надо прятать жито.

— А отец где? А Гаврилка с Фетиской? – оглядев спросонья избу, спросила Анютка.

— Не отпустили их домой на ночь, – ответила Домница. – Значит, дело худо. Надо и нам готовиться к набегу.

Анютка девка рослая, крепкая – даром что тринадцать годов ей всего, ухватилась, словно парень двадцатилетний, за куль с житом, потащила его к порогу. Мать уже была на подворье, возле заплота, освобождала от дёрна тяжёлую дубовую ляду – тайный вход в погреб. В погребе стояли несколько больших бочек – в них и стали высыпать из кулей жито Домница с Анюткой. 

Но не только они не спали в эту ночь с Стрелецкой слободе. Все, кроме служилого люда, оставшегося в крепости, – бабы, старики, дети, которые постарше, – прятали в потаённых местах своё добро. Ударит сполох – побегут все в крепость, отсидятся там, покуда татар не прогонят, а потом вернутся домой. Если случится так, что прорвутся нехристи за Везеницу, в слободы, то придётся людям вернуться на пепелища да на развалины… Тогда уж бери, мужик, в руки топор, начинай всё сызнова. Было и такое, и не раз… Пока избу строили, жили в землянках, питались тем, что удалось сохранить в ямах.

— А корову, мамань? – спросила запыхавшаяся Анютка. – С собой в крепость возьмём али как?

— С собой, – коротко отвечала мать. – Тут не спрячешь её – не иголка. Разве что в погреб её загнать? – улыбнулась невесело.

Ближе к утру все припасы были упрятаны. Сели Домница с дочерью на лавку передохнуть. Только наспех по ломтю хлеба прожевали, по кружке квасу выпили, как послышалось: ударили в крепости в набат…

Зашумела тут же, заколготилась вся Стрелецкая слобода. Домница с Анюткой торопливо выкатили на середину двора телегу, вдвоём, толкая друг дружку, впрягли в неё Ласточку – немолодую, но спорую кобылку. Спешно погрузили на на телегу немудрёный скарб – глиняную корчагу, несколько узлов с тряпками да с одёжей, кувшины, топор… Привязали к решётчатому тележному задку беспокойно ревевшую Лыску. Не забыли и про Петруху – голосистого, драчливого петуха, затолкали его с парой курочек в корзину. Петух, сопротивляясь, горланя что есть мочи, расклевал до крови Анютке руку.

Усугубляя суматоху, то повизгивая, то заливаясь пронзительным лаем, путался под ногами рыжий кобелёк Бусик… Домница кинула ему кусок коржика: успокойся, не до тебя сейчас… В другую корзину уложили остававшуюся в избе снедь – добрый шмат сала, крынку сметаны, хлеб. Перекрестившись, сняли со стены икону…

— Ну, с богом, – сказала Домница, покидая подворье. – Авось не пропустим гололобых за Везеницу, за вал…

И потянулся под неумолчный, густой звон вестового колокола народ к крепости – кто, трясясь на телеге, а кто пешком, спотыкаясь от усталости, то и дело оглядываясь на покинутые жилища…
 

20. ОТРАЖЕНИЕ НАБЕГА

Пришли не званы – уйдёте драны.
(Русская пословица)

Опустела Стрелецкая слобода, обезлюдели другие слободы, примыкавшие к крепости. Задвинулись засовы на тяжёлых дубовых воротах – Муравских и Болховецких. Одна Везеницкая башня, глядевшая своими бойницами в Крымскую сторону, ворота свои пока держала открытыми. Из них выходили стрельцы.

— На вал! На вал, ребятушки! – отдавали команды десятники. – Не пропустим гололобых!

Вслед уходящим стрельцам с крепостной стены раздавались голоса пушкарей:

— А мы ядрышками вам поможем!

К пушкарям определён был и Фетиска. Хотя он и числился в стрельцах, хотел с отцом и братом пойти на вал, его на этот раз решили оставить в крепости.

— Ты, хлопче, с самопалом ещё как следует обходиться не научился, так что будешь пока подсоблять пушкарям. Тут тоже не заскучаешь.

Дядя Павлин, в помощники к которому попал Фетиска, знал о том, что парень побывал в татарском плену. Улыбнулся, пошутил:

— Ну, что? По своим будешь палить?

Фетиска смутился:

— Да какие они мне свои?

— Верно. Чужбина – калина, родина – малина…

И тут вдруг посерьёзнел, изменился в лице дядя Павлин:

— А вон и они… – приглушённым голосом произнёс он, указав при этом рукой на заснеженный горизонт. – Гляди, Фетис, сколько их к нам в гости пожаловало…

Фетиска, крепко прижав к себе чугунное ядро, с тревогой посмотрел на высокий холм, с вершины которого к правому берегу Везеницы с гиканьем и посвистом начинал спускаться многочисленный отряд конников… 

Преодолеть мощный земляной вал, тянувшийся вдоль берега Везеницы, для татар всегда было непростой задачей. Высота его достигала двух-двух с половиной саженей – а это чуть ли не три человеческих роста, к тому же с «крымской» стороны вал был обставлен дубовыми брёвнами (ослоном). Татарская конница не могла сходу, вверх по деревянному настилу заскочить на вал. Татары в некоторых местах пытались поджигать брёвна, сделав вал проходимым, но в этом им мешали русские воины. 

Да и подойти к валу татарам удавалось не сразу – сперва им предстояло преодолеть глубокий, двухметровый ров, на дне которого были установлены острые дубовые колья (частик). Однако ров был не первым препятствием на пути степных разбойников. Сначала им надо было преодолеть реку. Зимой, по льду, это можно было сделать без особых трудностей, а вот летом с налёта переправиться на другой берег получалось не всегда. Татарские лошади не боялись водных преград, особенно легко они преодолевали броды, хорошо известные захватчикам, но русские люди были умелы и изобретательны. На дне бродов они устанавливали такие же, как и во рву, острые дубовые колья, а также затапливали в воде брёвна с дубовыми гвоздями. И даже если татарам удавалось преодолеть все эти преграды – реку, рвы, вал – и подойти к самой крепости, то тут их ждал ещё один земляной вал, окружавший город-крепость, а за ним – четырёхметровая дубовая стена с обламом (нависающим над ней деревянным срубом с помостом), на котором находились защитники крепости – пушкари и стрельцы. 

На обламе и стоял сейчас Фетиска рядом с пушкарём дядей Павлином. Тюфяк (так называлась метровая пушка, закреплённая на деревянной колоде) к бою был изготовлен, но команды открывать огонь пока не поступало.

— Вот бы сейчас пальнуть по ним! – с нетерпением сказал Фетиска, указывая рукой на спускавшихся к реке татар.

— Погодь, паря, – спокойно отвечал Павлин. – Сейчас, как весь холм саранча покроет, так и пальнём.

И вскоре – в самом деле, как саранча! – степняки закрыли собой весь припо-рошённый снегом холм. Было их не так уж много – всего сотни три, но каждый всадник вёл при себе по две-три заводных лошади, поэтому вся округа огласилась ржанием, храпом, воинственными криками татар «Алла! Алла!».

— По нехристям – огонь! – раздалась наконец команда пушкарского головы. Несколько пушек грянули разом. 

— Вот вам и начало! – зло проворчал Павлин. – Маленько продырявили мы вам халаты! Для сквознячку… 

Но пушечные удары не остановили татар. Шумной лавиной они скатились с горы к берегу Везеницы. Покрытая льдом река также не могла замедлить их стремительный бег. Проруби, приготовленные защитниками крепости, лишь на какое‑то время внесли сумятицу в ряды разбойников. С десяток всадников, вместе с лошадьми провалившись в проруби, барахтался в ледяной воде, но никто даже не пытался им помочь. По ним, как по живым мосткам, скакали их же товарищи…

Приблизившись к глубокому рву – очередному препятствию на своём пути – татары остановились. Мгновенно оценив обстановку, они вдруг резко повернули назад, отступили к реке. Затем, пустив вперёд заводных лошадей, подгоняя их плётками, они снова ринулись в атаку. Заводные лошади, падая в ров и нанизываясь на острые дубовые колья, погибали, выстилая собой дорогу скачущим сзади всадникам. 

Защитники крепости, заняв оборону в земляных городках (башенках, выдвинутых вперёд, за пределы вала), а также на самом валу, дружными выстрелами пищалей встречали грабителей. Но тех не пугал оружейный огонь – вооружённые саблями и луками, они смело шли на приступ. 

Завидев, как несколько татар с вязанками хвороста и факелами стали приближаться к подножию вала, десятник Макар крикнул своим стрельцам:

— Ребята! Не пущай их!

Меткими выстрелами татары были остановлены.

— Молодцы! – перекрикивая шум боя, подбодрил стрельцов десятник. – Молодец, Гаврилка! 

Он, конечно, знал, что молодой малоопытный стрелок скорее всего промахнулся, и татар сразили пули его старших товарищей, но не похвалить Гаврилку он не мог. Макар знал, что такое для молодого стрельца похвала, знал также и то, что для него значит первый бой. Находясь рядом с бывалыми воинами, он будет стремиться показать свою удаль, сноровку, а порой и проявить безрассудную храбрость. Ему ещё не ведом смысл пословицы «Выдержка и смётка – для воина находка». Он это уразумеет потом. А пока…

— Молодец, Гаврилка! – похвалил парня Макар. И тут же, отозвав в сторону Авдея, сказал:

— Добрый воин из него получится. Гляди только, чтоб он не лез без толку на рожон. 

А в это время те, кто находился на обламах крепостной стены, увидели, что преодолеть вал внезапно, с налёта, татарам не удалось. Они начали отходить. И тут же с полсотни казаков, дождавшись своего часа, вылетели из отворённых ворот и бросились вдогонку за неприятелем. Татары, не останавливаясь и не вступая в бой с казаками, снова оказались у берега Везеницы. Скользя по льду и падая, лошади подминали под себя всадников, те с криками и стонами пытались выбраться из‑под них, а выбравшись, тут же погибали от ударов казацких сабель. Лишь немногим удалось переправиться через Везеницу. 

— А ну‑ка, ребята, – раздался в это время громовой голос пушкарского головы, – по холму – огонь!

На холм отступающие татары ещё не поднялись, они только показались у его подножия, но главный пушкарь знал, что делает. Если за спиной у бегущего врага храпят казацкие кони, а спереди падают, вздымая землю, ядра, то враг неминуемо поддастся панике, а паника в бою – это поражение. И когда по команде пушкарского головы открылась пальба, результат не заставил себя долго ждать. Татары в растерянности закружили на месте, остановились. Затем, спешившись и побросав на землю сабли и луки, они стали молить настигнувших их казаков о пощаде…

Стоя на верхотуре Везеницкой башни, воевода Богдан Оладьин внимательно наблюдал за ходом сражения. В руках он держал подзорную трубу. Подарил её воеводе французский инженер Байле, «мастер валового дела», несколько лет назад побывавший здесь во время строительства оборонительной черты.

И вот теперь, смотря в трубу, воевода уже в который раз прокричал:

— Так их, ребятушки, так!

Затем он подозвал к себе посыльного казака, приказал:

— Скачи и передай, чтобы не изрубили всю татарву в капусту! А то казачки – они такие. В полон, в полон пущай живых забирают!

Отдав распоряжение, спустился воевода с башни, уселся важно на коня, выехал за ворота крепости – встречать возвращавшихся воинов. Следом за ним выбежали из крепости и укрывавшиеся в ней на случай осады слободские жители.

Домница с Анюткой, увидев среди стрельцов своих – Авдея и Гаврилку, кинулись было обнимать их, но Авдей, смутившись, легонько отстранил жену:

— Будя, будя, чего уж там. Не год на войне были, а всего один день. А вы тут прямо как героев нас встречаете…

— А кто ж вы как не герои? – удивлённо спросила Анютка. – Оборонили нас от татаровей…

А с крепостной стены с завистью глядел на отца и брата Фетиска. Они‑то повоевали как следует, а ему не удалось. И теперь вот оставили его до вечера стоять на обламе, глядеть в оба: не ровён час – нагрянут снова татары.
Но живыми к своим семьям возвратились не все служилые люди. Завыли, запричитали бабы, заплакали детишки. Кое‑кто, убитый горем, в ярости кинулся на полонённых татар. Те, сбившись в кучу, что‑то бормотали, показывали свои раны, как могли, защищались от окруживших их рассвирепевших людей.

— У-у, подлые! – кричали бабы. – Басурманы ненасытные! Сколько ж вы ещё будете пить нашу кровушку! 

Воевода приказал увести пленников.

— Под замок их до утра. А завтра отправим в Белгород. Пригодятся для обмена на наших, что томятся в басурманском полоне.

Обнажив голову, воевода продолжил:

— А теперь, братцы, помянем добрым словом погибших наших товарищей. Не уронили они чести своей в бою, за что поклон им наш низкий…

Немногословен был Богдан Аладьин, воевода города Болхового. Сказал, склонил голову, замолчал. И все, кто был здесь, тоже замолчали. Слышались только глухие всхлипывания женщин да доносившееся издалека ржание лошадей…

21. ДЕЛО СВЯТОЕ

От жизни той, что бушевала здесь,
От крови той, что здесь рекой лилась,
Что уцелело, что дошло до нас?
Два-три кургана, видимых поднесь.
Фёдор  Тютчев

Много ещё боёв было впереди у Авдея и его сыновей. Не раз ещё пытались татары прорваться через засечную черту. Иногда им это удавалось, но чаще откатывались грабители ни с чем в Дикое поле. Откатывались, но продолжали рыскать по степи мелкими отрядами, нападали на русских людей, пытаясь по‑живиться «ясырём» – живым товаром.

Во время отражения одного из таких налётов чуть было не лишился жизни Авдей. Во время сенокоса, находясь за валом, на «крымской стороне», не заметили мужики, как оказался вдруг рядом с ними небольшой отряд татар. Было их человек пять – меньше, чем косцов, но внезапность – излюбленный метод грабителей – как всегда была им подмогой.

Схватились косцы за оружие, которое было при них, да не всем удалось им воспользоваться. Упал Касьян, сражённый татарской стрелой, упал Демид… Схватился за свою пищаль Авдей – убил одного разбойника, спешно начал перезаряжать ружьё, но не успел. Взвился змеёй над его головой аркан. «Только бы не полон, только бы не полон…» – успел подумать Авдей, пытаясь ослабить петлю на шее… Но в полон, к счастью, он не попал. Подоспели тут на выручку казаки – мигом расправились с грабителями.

А спустя месяц после этого случая попали в переделку и Авдеевы сыновья – Гаврилка с Фетиской. Отправил их воевода в Белгород с письмом, в котором был список находящихся в крымской неволе русских людей – людей из Болхового города. Передали они это письмо воеводе белгородскому, засобирались домой, но остановил их дьяк из приказной избы:

— Погодите, служилые. Велено вам дальше ехать, в Валуйку. Поедете втроём – казак Ермила и вас двое. Отвезёте своё письмо валуйскому воеводе. Осенью из Крымского ханства в Валуйку, в разменный городок, послы явятся, привезут много наших невольников для обмена на своих и на выкуп. Так что, и из вашего списка, может статься, кому‑то повезёт. Скажу ещё: путь в Валуйку чреват опасностями, потому как стоит город в Диком поле, далеко за чертой. Будьте оглядчивы.

И наутро трое всадников выехали из Белгорода. То, что путь в Валуйку будет небезопасным, стало понятно сразу же после того, как они покинули Нежегольск, следующую крепость на черте после Белгорода. 

— Всё, хлопцы, – сказал Ермила, – дальше едем напрямки, через поле. А в Диком поле закон такой: либо ты, либо тебя. Поэтому рисковать не будем, встреч с татарами постараемся избегать. 

Но избежать стычки с басурманами им не удалось. Ближе к полудню заметили они, как из дальнего оврага неожиданно вынырнули несколько татар. 

— Ложись! – приказал Ермила. – Падай в траву вместе с конями!

Упали, притаились в густом ковыле, зажали лошадям ноздри, чтоб не вздумали заржать. Но татары – их тоже было трое – уже заметили урусов…

Однако бой был недолгим – стрелецкие пищали оказались сильнее татарских стрел. Одна только из них попала в плечо Фетиске – кровью пропитался рукав его кафтана.

— Больно, братка? – участливо спросил его Гаврилка. – Давай‑ка перевяжу, что ли…

На вопрос брата Фетиска ничего не ответил. Он только молча улыбался.

— А улыбаешься ты чего? – спросил его Ермила. – Чудно: кровь течёт, а у него рот до ушей.

— Так я и хотел, чтобы меня ранило, – ответил Фетиска. 

— Как это понимать? – с недоумением поглядел на него Ермила.

— Расскажи ему, – перевязывая брату рану, сказал Гаврилка. Сам‑то он знал, почему Фетиске хотелось быть раненным в бою. Братья не раз разговаривали об этом. 

— В полоне у татар я был… – вздохнул Фетиска. – Мальчишкой десятилетним захватили они меня и целых семь годов у Надир-мурзы я на конюшне промучился. Там меня застращали и обманом в веру свою басурманскую обратили…

— Вон оно что… – покачал головой Ермила.

— Потом вырвался я из полона, свои выручили, – продолжил Фетиска, – и отправили меня в монастырь, чтобы монахи к вере православной помогли мне вернуться. Там они беседовали со мной душевно, молитвам учили. Самую тяжёлую работу исполнять заставляли и я с радостью за неё брался.

— И долго ты в монастыре пробыл? – спросил Ермила.

— Не, не долго, месяцев пять с небольшим, – сказал Фетиска. – Приехал воевода наш из Болхового, попросил настоятеля, чтобы отпустил он меня. Настоятель и отпустил. «Монахом, – сказал, – он быть не собирается, грех свой осознал, в лоно церкви нашей православной вернулся. Так что – забирай его, коли воинских людей не хватает». И вернулся я в Болховой, стал стрельцом, как мои отец и брат. 

— А обрадовался ты чего, когда тебя ранило? – спросил Ермила.

— Когда я был в монастыре, – отвечал Фетиска, – там мне один монах – Евпатием его звать – сказал как‑то: «То, что ты, Фетис, молитвы легко запоминаешь – хорошо. И что трудной работы не боишься – тоже хорошо. Но есть ещё и третье. Чтобы не осталось в тебе и следа от магометанской веры, должен ты кровь пролить за землю нашу русскую». Вот я сегодня впервые и пролил её.

Замолчал Фетиска, радостно улыбнулся.

— Прав твой Евпатий, – согласно кивнул головой казак. – Я вот тоже не раз был раненый и мыслю так. Пролить кровь за землю да за веру отцов своих разве жалко? Это дело святое.

И тут сам на себя подивился Ермила: «И откуда только слова такие возвышенные пришли ко мне? Не иначе как с небес опустились, а мне, простому человеку, осталось только рот открыть да высказать их».

Поднялся с земли Фетиска:

— Вот так и Евпатий мне говорил: дело это святое.

Стали садиться на коней.

— Ну, братцы-стрельцы, – взмахнул плёткой Ермила,– теперь знай погоняй!

И помчались они по безлюдной степи, отмеряя версту за верстой, в крепость Валуйку, стоящую в тревожном одиночестве в Диком поле. Они знали, что скоро здесь начнут возводить новую – Изюмскую черту, и что Валуйка вместе с такими же разрозненно стоящими в степи крепостями войдёт в эту сплошную оборонительную линию. И станет тогда не такой тревожной жизнь русских людей на южном порубежье Московского государства.

Но всё это будет потом, а сегодня, сейчас мчались они по степи, и кружили над ними высоко в небе курганники, дожидаясь, не упадёт ли замертво под каким‑нибудь всадником загнанная, не выдержавшая бешеной скачки лошадь…

Словарь устаревших слов и понятий, встречающихся в тексте

Бирюч – глашатай.

Везеница – так называлась в 17 веке река Везёлка.

Сторожа – караульная вышка в степи.

Приказная изба – воеводская канцелярия.

Бердыш – холодное оружие в виде секиры с искривлённым лезвием, насаженным на длинное древко.

Пищаль – огнестрельное оружие с фитильным замком. Пищали были ручные (ручница, самопал, недомерок) и крепостные, предназначенные для стрельбы со стен или лафетов.

Съезжая изба – помещение для временного содержания преступников, нарушителей порядка, пленных.

Станичники – казаки, несшие дозорную службу в степи.

Каменный истукан – каменное изваяние высотой до 4 метров, изображающее воина или женщину. Истуканы ставились в степи древними народами – половцами, скифами.

Трудник – человек, временно живущий и работающий в монастыре на бескорыстной основе, но не принадлежащий к братии.

Берендейка – ремень (перевязь), носимый через левое плечо, с подвешенными принадлежностями для заряжания ружья (патроны, пороховницы, запас фитиля и пр.)

Облам – нависающий в сторону противника выступ сруба в верхней части деревянной крепостной стены.

Валуйка (Волуйка) – название современного города Валуйки.

Урусы – так называли татары русских.