Не слышно ничего. В этом месте даже часы не тикают. Действительно, зачем кому‑то заботиться о времени здесь? Здесь, в месте, в которое люди в белых халатах приходят только ради того, чтобы причинить боль мне или моей маме, которую я не вижу уже много дней, или остальным, чьи крики до сих пор разносятся эхом по этому помещению, наполняя мою душу страхом и отчаянием. Люди в белых халатах – счастливчики, ведь я ни разу не видела их, смотрящими на собственные запястья. Но всё же одни дни лучше, чем другие. Если тот человек, что пахнет сыром, приходит не в белом халате, значит, сегодня счастливый день. Значит, мне покажут окрестности, чтобы я знала, что творится в округе, а потом накормят чем‑то вкусным, хоть мой рацион и строго ограничен зёрнами и хрустящими овощами. Эти люди не хотят, чтобы я умерла раньше, чем им нужно, ведь тогда это положит конец исследованиям, которые они проводят здесь ради высшей, благородной цели.
Наверное, это из‑за моего ограниченного интеллекта я не в состоянии взять в толк, как причинение боли мне и всем, кто мне дорог, может помочь человечеству. Особенно, когда всё, что они пытаются получить здесь, в этой лаборатории, направлено на улучшение внешнего вида людей, посредством превращения их в абсолютно одинаковые клоны с невероятным количеством химии на лице, или же на опровержение, а может быть, и доказательство каких‑то теорий о человеческом поведении. Я не могу понять, как я могу здесь помочь!? Причём здесь я? Если люди хотят экспериментировать ради блага всей земной цивилизации, то я не стремлюсь их останавливать, а просто хочу вернуться на родину своей семьи, хочу вернуться домой, подальше от белой стерильной лаборатории, пленившей меня. «Просто отпустите меня. Я больше так не могу!» – молю я тщетно каждый день и каждую ночь, но эти «боги» в белых халатах не слышат меня, в них нет милосердия, только бездонная пустота в их холодных, безжизненных глазах.
Они называют себя учёными. По‑моему, они просто монстры, которые поработили меня и моих родных, а теперь используют все средства, что есть в их арсенале, чтобы причинять нам боль. Чаще всего используют иглы, но иногда, когда их изобретательность позволяет им, они исследуют границы собственных возможностей. Однажды моей маме повредили глаз, влив в него целую столовую ложку какого‑то непонятного вещества, пахнущего горькими цветами и миндалём. Ей не давали вымыть его бесконечно долго, но когда это всё же произошло, было уже слишком поздно. Мама ослепла, а люди в белых халатах, ухмыляясь и похлопывая друг друга по плечу, сказали, что продукт можно выпускать в продажу, чтобы это ни значило. А мою маму вскоре забрали, и я больше её не видела. Надеюсь, она там, где и должна быть. На свободе, где‑нибудь в поле, простирающемся на сотни миль вперёд.
Недавно они пришли к нам в темницу и забрали моего брата. Сквозь сковывающие, холодные прутья решётки я всё же видела, что происходило с ним. Люди в белых халатах посадили его на маленькую платформу, окружённую водой, и не давали ему выбраться, держа его там на протяжении, как мне показалось, вечности. Каждый раз, когда мой братик засыпал, он падал в воду. Сначала к нему приходило осознание того, где он находится. Осознание, что он окружён со всех сторон холодной стеной воды. К счастью, мама научила его плавать, поэтому после непродолжительной борьбы он каждый раз забирался обратно на платформу, возвращался на свое место и засыпал. И это повторялось снова и снова, пока у него не осталось сил ни на что, кроме отчаянных попыток продержаться на поверхности воды достаточно, чтобы сделать один единственный вздох. Они назвали это исследованием фазы быстрого сна, а моего брата, пролежавшего без сил в темнице несколько дней, не стало.
Но однажды в мою однообразную жизнь, какой и является жизнь любого заключённого, внесли разнообразие. На один день я переехала к девочке, к милой девочке, чьи пшеничного цвета волосы были заплетены в две незатейливые косички. Она была дочерью одного из мужчин, носивших белый халат учёного. Мы с ней целый день провели вместе, играя, прячась друг от друга, слушая необычные звуки, которые исходили из странного прибора, стоящего в углу комнаты, так отличавшиеся от привычной тишины белой холодной лаборатории. Целый день я могла наблюдать за медленным танцем пылинок в свете солнца, согревающего все вокруг. Честно, до того дня я ни разу не видела солнца, не ощущала его тепла. А потом мы попали в комнату, наполненную запахом свежей выпечки, фруктов и ещё чего‑то, что я никак не могла распознать, но всё закончилось.
Девочка протянула мне кусочек хлеба, который я взяла с её ладони. Он ощущался лучше всего, что я когда‑либо пробовала. Это был подарок от девочки, которой не нужны были мои страдания. Безвозмездный дар, которым я наслаждалась, пока не пришёл её отец. Он громко кричал на девочку, вырвал хлеб из её рук, а потом вырвал из её рук и меня. Она плакала, сидя на полу ярко освещённой солнечным светом кухни, а я не могла понять, почему он забрал меня. Это из‑за того, что мне очень хотелось есть? Я бы и крошки не взяла, если бы знала, что вернусь в это ужасное место без запахов, где нет солнца и света, а есть только люди в белых халатах с их безжизненными, пустыми глазами. Я бы много чего не делала, если бы знала. Но откуда мне было знать? Я всего лишь мышь…
Маргарита Фролова, ученица лицея № 10 г. Белгорода
